Автор

Широкінський плацдарм, повернення
12 годин після Широкінського плацдарму

 

АВТОБИОГРАФИЯ

 

Родился 13 октября 1967 года  в городе Полтава. В пятницу. С учетом одного из вольных переводов моей фамилии — «Вредный» сочетание получается зловещим. Однажды. я даже шутку придумал по случаю моего дня рождения: «Папа Римский, узнав о моем рождении, собрал всех своих кардиналов на совет. «В Мире две беды, — говорит он своим кардиналам, — родился Виталий Запека и до сих пор существует инквизиция. Можем мы что-то поделать с этим младенцем?». Кардиналы качают головой, виновато смотрят на Папу. Папа Римский вздыхает: «Тогда давайте отменим инквизицию!»». Так в год моего рождения была отменена эта зловещая организация. Каким образом она могла продержаться до второй половины ХХ века ума не приложу. Но я так часто врал эту историю при знакомстве с девушками, что уже сам в нее почти верю.

Если кратко кто я, по крайней мере во взрослой жизни. Мой жизненный путь можно провести пунктирами: шифровальщик в советской армии-предприниматель-контрабандист-изобретатель-фотохудожник-грузчик-солдат-писатель. Крайние два пункта можно менять местами — так как, я продолжаю воевать в необъявленной Россией войне против моей страны и попутно продолжаю писать. Все остальное в прошлом, за исключением, конечно, фотографии — ее, любимую, я не брошу. Да и по прочему боюсь зарекаться. Я очень ненавидел свою первую армию. Мне, человеку, который с очень раннего возраста сделал самый значимый для себя мыслительный вывод: не важно колличество прожитых лет, важны встречи с интересными людьми, важны количество и качество собственных впечатлений. Именно встречами и впечатлениями необходимо мерять жизнь, а не дурацким дедовским способом — годами.

Эта ранняя мысль отразилась на всей моей жизни. Уже через неделю, после появления этой мудрости в моей голове, я, без спроса родителей, махнул за тысячи киллометров от дома на Урал и там проделал трехсуточный пеший переход из Европы в Азию. Полученные впечатления укрепили меня в собственной правоте. Дальше я по жизни занимался только тем, что мне было интересно (конечно в тех случаях, когда мог влиять на свое будущее и настоящее).

Скажем, в те времена я не мог себе позволить «закосить» от армии. Хотя прерасно осознавал, что это будут два, вырванных из жизни, года. Так и случилось, хотя служба шифровальщиком ракетных войск стратегического назначения была интересной. Я даже учавствовал в пуске одной ракеты. Нашей дивизией благополучно не была взорвана Алма-Ата. Ракета сбилась с курса и, вместо полигона, полетела совсем в другую сторону. Ко всеобщему счастью в ней сработала система самовзрыва. Весь процесс я наблюдал своими глазами, учавствовал в нем. Поэтому на анекдот о солдате, заснувшем на красной кнопке больше не ведусь.

В любом случае я с огромной радостью покинул армию. Мне, единственному со всего отдела, не предлагали остаться в прапорщиках. Понимали, что бесполезно. Выкидывая из окна поезда свою шинель я мысленно повторял: «Никогда больше! В армию ни ногой».

Но давать себе зарок — смешное занятие. Представить себе не мог, что Россия нападет на Украину. А я, ненавидящий армию, буду стремиться на эту войну доброволцем. Между прочим в мои 48 лет на то время, это не так уж легко было сделать. Но тем не менее я уже два года на войне и сколько еще провоюю не знаю.

Но это я забежал далеко вперед. К моменту дембеля из той, первой армии, мне необходимо было определиться со своим будущим. До этой армии я поступил после восьмого класса в электротехнический колледж. Зачем это сделал — до сих пор не пойму. Возможно понравилось во время «дня открытых дверей», а сонное царство школы надоело. Там, в этом техникуме, я окончательно понял, что техника — это не мое. Там же впервые задумался о своей будущей профессии. К началу второго курса определился — журналистом-международником. На тот момент — это были едва не единственные люди, которые выезжали из Советского Союза (кроме дипломатов и разведчиков).

Было одно препятствие в достижении цели — я шесть лет «учил» немецкий язык в школе и совершенно его не знал. Моя учительница тройку ставила из жалости —  по другим предметам у меня было только четыре-пять. Для меня тогда это были бесполезные знания — за границу никто из моего окружения не ездил, цепкие лапы Родины не пускали простых граждан посмотреть как «загнивают» западные страны. Помню на одном из первых занятий по немецкому языку в школе, я поинтересовался зачем нам его учить? Все равно никуда не поедем. Мне ответили примерно следующее — если иностранец у нас спросит как пройти туда и туда, мы со своим отличным знанием немецкого сможем ему показать дорогу и попутно рассказать о своей пионерской организации. Для меня ответ учительницы был определяющим — я выучил налево-направо, а остальное мне было не нужным. На ее уроках я  прятался за спинами однокласников и читал художественные книги. Читал я их на всех уроках, но на немецком особенно. (Одна из жалоб на меня в дневнике «Читал на уроке литературы!»).

С момента принятия своего решения немецкий язык мне стал интересен. К концу второго курса я поправлял на уроках своего преподавателя, кроме того подрабатывал на контрольных работах для всего курса.

Но мне этого было мало. Решил поступить на курсы немецкого при университете имени Шевченко в Киеве. Оказалось, что там необходима была справка о среднем образовании, которой у меня не было. Я в техникум постпил после восьми классов и до его окончания подобной справки получить не мог.

До начала вступительных экзаменов я соблазнил секретаршу директора. С ее помощью подделал справку о своем образовании. Так, в семнадцать лет, я лишился девственности и впервые нарушил закон. Но по результатм экзаменов удалось поступить сразу на второй курс.

В дальнейшем мне пришлось скрывать свою учебу. Пришла разнарядка в военкомат «разбавить» пролетариями ряды шифровальщиков в армии. По чистой случайности военком выбрал меня — я первый, кто попался ему в коридоре техникума. На тот момент интерес к ностранным языкам был порочащим фактором. Во всех анкетах я скрывал свою учебу. В графе «владение языками» писал только украинский и русский. Позже, уже в армии моя мать написала в письме: «Сынок, я ты учился в университете? Тебя выгнали!». Просто удивительно, что это письмо не читалось военной цензурой. У меня могли быть крупные неприятности. До этого у меня обнаружили учебники немецкого, что для шифровальщика было равносильно намерению предать Родину. Меня неделю таскал на допросы Особый отдел. В девятнацать лет у меня появились седые волосы. Все обошлось, но учебники пришлось сжечь в топке для сжигания секретных документов в присутствии начальника и особистов.

Возвращаясь из армии, я все равно намерен был учиться на журналиста-международника. Но по возвращению меня ждал удар — через две недели умерла моя мать. Она заболела раком во время моей службы в армии, но от меня это скрывалось. До моего возвращения она держалась из последних сил. Уехать из Полтавы после похорон я не мог. Попытался поступить на литературный в местный пединститут, но завалил все экзамены. Учеба не лезла в голову.

К следующему году я встретил свою будущую жену. В университет поступил, но не в Киевский, а Полтавский. На литературу. Заочно. Нужны были деньги, я сунулся по техникумовской специальности на завод мастером.

К тому моменту Перестройка благополучно загнулась. Советский Союз благополучно сдох. Но в университете вместо литературы мы продолжали изучать, что думал Ленин о писателях, что писал Энгельс Каутскому и «размышления» Блаватской. Мне тошнило это слушать, тем более писать сочинения по этой ерунде. К середине второго курса у нас в группе образовалась компания из шести человек, главным критерием приема в которую было наличие мозгов. На очередном экзамене мы все написали эпиграф к заданному сочинению: «Я плевал (а), что думает о литературе Ленин, Энгельс, Блаватская, автор учебника и такой-то преподаватель. Здесь пишу, что думаю я.». Конечно, далее следовали не соответсвующие университетской программе мысли. После этого экзамена мы все шестеро подали заявления на отчисление.

К тому моменту я успел увидеть на заводе как не надо работать. Уволился. На полученную зарплату-отпускные-увольнительные купил на черном рынке два ящика водки. С них я начал свой бизнесс. По моим чертежам за водку на заводах сварили-склепали шлакоблочный станок. Водкой я расплатился с водителем за вывоз этого станка к арендованному за водку сараю и последние три бутылки у меня ушло на «покупку» у водителей железобетонного завода машины с раствором бетона и щебня. Тогда это считалось нормальным.

Вместе с другом мы были начальниками, рабочими, снабженцами и сбытом одновременно. Попутно регистрировал фирму. На это ушло примерно полгода. В Полтаве я был пятнадцатым зарегистрированным предпринимателем. Много лет спустя я попытался отследить судьбу этих пятнадцати. Бурные «девяностые» пережило только трое. Я и еще двое, один из которых был «в бегах».

Я сполна получил «встречи и впечатления» во времена своей предпринимательской деятельности. Жизнь, действительно, была интересной. Можно было разбогатеть от одной сделки и так же мгновенно разориться. Впрочем первый раз меня разорило любимое государство когда удвоило налоги сразу после сдачи годового отчета. Закон был подписан весной, а вступал в силу три (!) месяца назад (!) с 1-го января. Задним числом. Из развивающейся фирмы я мгновенно превратился в должника государству с парализованными счетами.

Из этого случая я сделал вывод. Как раз удалось добыть учебник по экономике (тогда страшный дефицит), где лауреат нобелевской премии Лафер описывал какие налоги должно получать государство. С тех пор, я своеобразно, старался быть честным с государством. Я платил строго 36% от прибыли. Если приходилось давать взятку чиновникам, я на эту сумму уменьшал сумму своих выплат. Однажды ко мне со смехом сквозь слезы подошла мой бухгалтер. Она подсчитала сумму всех налогов, которыми обложило тогда предпринимателей государство. Получалось 105 (!) %. На каждые заработанные сто долларов необходимо было платить государству сто пять. В таком абсурде приходилось работать.

Рэкетеры приходили ко мне с завидной регулярностью. Примерно раз в шесть месяцев. По статистике каждый третий «наезд» заканчивался битьем моей морды лица. Я никогда не платил им. Доходило до «смешного». Когда очередные приходили меня «порадовать», что отныне они меня будут «защищать», я мысленно подсчитывал, что это «третьи». Все равно, по статистике отгребу — не успевал этот рэкетер договорить, как я бил его в зубы. Силы, конечно, были не равны. Я через мгновение был на полу. Но в таких случаях обходилось без затяжной «войны» — они сами отказывались «защищать» такого психа. Искали по спокойней.

Так продолжалось до 25 июня 1998 года. В этот день был «третий» наезд на меня. Я не дал договорить рэкетеру, а просто послал его… Далеко послал, при его подчиненных, при девках, с которыми он пришел. И… не получил по морде. На следующий день он пришел только с братвой, без девок и снова был послан. На третий день он пришел один. Попытался меня стыдить, что нельзя с ним так, при бойцах и т.д. Взамен получил по морде. Мое лицо в этот раз осталось целым.

Именно с этого дня мой город перестал быть «рэкетерским». Он стал «ментовским». Вместо рэкеторов теперь по фирмам ходила милиция. Иногда они пытались выбивать денег больше чем бандиты. Я при первом «наезде» милиции, по старой привычке попытался отказаться платить. Но мне показали возможности государственных людей. Платил. Но суммарно все мои выплаты на налоги, дань, взятки все равно были равны 36 %. Я пытался быть честным. Не моя вина. Что государству, порой ничего не доставалось.

Благодаря тем же «государевым людям» я стал первым контрабандистом на границе между Украиной и Россией. Границу ввели с 1-го апреля 1992 года. 30 марта я пытался провезти последний раз через эту границу грузовик с электродвигателями. Пограничники-таможенники должны были заступать только со следующего дня. Но меня остановили милиционеры. Стали требовать декларацию, которая необходима была только со следующего дня. Мы не договорились. Грузовик с грузом был конфискован. Я вернулся в свой город, оформил декларацию, но к тому моменту мои двигатели уже были проданы местной швейной фабрике. Но, к моему счастью, еще не переданы. За пару бытылок водки и немножко денег сторожу стоянки, я угнал свой собственный грузовик с грузом. Проселочными дорогами вывез за государственную границу.  Водитель поехал к пункту назначения, а я вернулся на таможню и отдал им декларацию. Они страшно удивились, так как грузовика и груз в глаза не видели. Меня это спасло от официального преследования местных властей. Но пришлось удирать из тех мест окольными путями. Гостинница была проплачена наперед, но за вещи не заезжал. Попутками, автобусами от села к селу, я выбрался с Луганской области и уже в другом областном центре сел на прямой автобус до Полтавы. Через несколько дней мне с Луганщины звонили на домашний, угрожали. Но затем успокоились.

Вершиной моей контрабандной каръеры, снова поневоле, был вывоз шести новых грузовиков. С меня требовали дань, превышающую все разумные пределы. Поэтому я загрузил грузовики стройматериалами. Их оформил. За границей продал эти материалы, а грувики благополучно достались покупателю. На сэкономленные деньги новый хозяин у тех же продажных милиционеров (только уже российских) купил новые документы.

У меня была тетрадка, где я записывал проверки различными органами моих фирм. На вершине моей бизнесс-карьеры у меня было два магазина, производство самой качественой тротуарной плитки и фирма, торгующая сельхозтехникой, запчастями и сельхозпродукцией. Пока тетрадь не потерялась, в ней последняя запись была под номером 485. Именно столько проверок всех возможных уровней пришлось мне пережить. Некоторые были всего несколько часов, но некоторые проводились неделями. Масса драгоценного времени. Вместо того, чтобы работать и зарабатывать.

Честней всего были те, кто приходил со словами: «без «недостатков» уйти не имеем права». На таких тратилось всего пару часов. Бухгалтер, согласованно с ними, подправляла документацию на договоренную сумму штрафа. Все были довольны. Затем бухгалтер в другом месте делала «правку». Государству доставались от меня все те же 36%.

Но были заказные или целевые. По заказу от конкурентов или с целью получить долю милицейскому или налоговому начальнику. С такими было хуже всего. Одна такая «проверка» запомнилась особо. Меня брали измором. Восемь месяцев я должен был на 9-00 утра являться в кабинет областной налоговой полиции на «допрос» и до 17-00. С понедельника по четверг. Восемь месяцев… На бизнесс мне оставляли только пятницу и выходные. На руках подписка о невыезед — из Полтавы никуда. Допросы велись только первую неделю. Поняли, что ничего не получится. Поэтому я там просто сидел и по их задумке должен был «созреть». У меня там был свой электрочайник, чашка, кофе. Которые я, перед пятницей пломбировал фирменным пломбиратором. Не из жадности, а просто хоть мелко унизить ментов. Там же я брал с полок книги по юриспруденции. Изучал. К восьмому месяцу издал брошюру под названием «На вас напал налоговый инспектор». Отрывки из этой брошюры публиковал в местных журналах и газетах. С одним условием — вместо гонорара все непроданные экземпляры бесплатно направлять налоговикам. И в первую очередь туда, где меня мурыжили.

Очень скоро в тех стенах я стал знаменитым. На меня зло смотрели, показывали пальцем. Вскоре меня вызвал к себе сам начальник областной налоговой. Его вопрос меня удивил: «Что сделать, чтобы ты от нас отстал?». И это после того, как я восемь месяцев торчу в стенах его заведения. В результате переговоров меня внесли в «белый список». Я на тот момент не знал о его существовании. Туда налоговики заносили, кого нельзя проверять. Взамен я пообещал прекратить публикации.

Я забрал свой электрочайник и больше никогда в тех стенах больше не появлялся. Другие службы меня в дальнейшем проверяли. Эти — никогда.

К тому дню мой бизнесс был в печальном состоянии. Но наибольший удар нанесли мои сотрудники — заключили ряд безнадежных контрактов, по которым я уже никогда не получил своих денег. Намеренно погубили репутацию перед давними партнерами. Почти весь управленческий штат открыли собственную фирму с таким же направлением деятельности, используя мои наработки, контакты и прочее. Их хватило всего на год. Через год они уже работали электриками, водителями. Но я уже тоже не поднялся.

Хуже всего было с парализованными счетами. Это уже были не 90-е, когда работали бартером или наличкой. От мэра города пришли люди, объявили, что производство тротуарной плитки — это бизнесс «папы». Раньше я бы сопротивлялся. Но сейчас продал им свое производство. Заплатили мне честно и хорошо. Что помогло частично расплатиться с долгами перед банками. В дальнейшем я несколько лет потратил на выплату долгов.

У меня остался маленький компьютерный клуб. В котором я были директором и одним из администраторов.

Однажды во сне, совсем как Менделееву, мне приснилась идея. Несколько лет я изучал учебники по хирургии, анатомии, медицинским пластмассам. Платил деньги за посещения морга, где изучал кожу человека в разрезе. Был, конечно, не совсем законно, на операциях, где интересовался кровотечением при разрезах. В результате запатентовал изобретение «Накладной хирургический шов». По интернету я знал, что подобное пытались сделать во многих странах. Но главное противоречие никто не смог преодолеть — этот шов должен быть как можно ближе к ране и этот же шов должен быть от нее, как можно дальше. У меня получилось. Компания «Филипс» назвала мое изобретение одним из десяти лучших в Украине. Журнал «Фокус» одним из пяти лучших времен независимости Украины. Обо мне писали все газеты СНГ. От центральных, до районных. Но к реализации в Украине это изобретение никого не заинтересовало. Я получил около 80 предложений с разных стран мира. Но все сводились к одному — сначала чертежи-описание, затем, возможно, контракт. Дольше всего я переписывался с Иерусалимским университетом. Но после того, как они постепенно почти все у меня выпытали, мой почтовый ящик оказался взломан, со всей перепиской.

К этому моменту, я уже не надеялся на реализацию своего изобретения. Взамен увлекся фтографией. Все свободное время я фотографировал или изучал теорию, исследовал до пикселя шедевральные (с моей точки зрения) чужие снимки. Во время своих дежурств в собственном клубе я обрабытвал снимки. Между дежурствами фотографировал.

Тем временем тучи над клубом сгущались. Помещение приглянулось одному местному начальнику с управления образования области. Участились проверки. Меня стали закрывать под надуманными поводами пожарные, санстанция, энергетики и прочие. Помещение было не моим, но в долгострочной аренде. Попутно со мной пытались бороться «законно» — судами. Суды я с легкостью выигрывал, пока на место начальника хозяйственного суда не назначили друга моего недоброжелателя. Ближайший суд был проигран, помещение у меня забрали. Взамен навесили долгов государству.

Открывать новый бизнесс мне было нечем. Мои фирмы были или закрыты, или парализованы. Счета заблокированы. Фотография заработков больших не давала. Для этого необходимо было «халтурить» — проводить несколько фотосессий в неделю. Я так не мог. Максимум одну в две недели, все остальное время я «вылизывал» снимки до совершенства (разумеется в своем понятии и на своем уровне мастерства).

Четыре месяца я жил за счет моей жены. Четыре месяца я отправлял ежедневно свое резюме в десятки фирм. Ходил искать самостоятельно. Мне казалось, что с моим опытом смогу найти работу легко. У меня был опыт по открытию производств, магазинов с «нуля», опыт в международной торговле, в юриспруденции, борьбы с органами различных уровней. Но всегда получал отказ. Чаше всего из-за отсутствия высшего образования или по причине «преклоного возраста» (45 лет!).

В один чудесный день я вышел из дому с твердым намерением не вернуться домой без работы. Жена меня не упрекала, не выгоняла! Боже упаси! Она всегда была мне поддержкой. Во всем и всегда! Но мне было очень стыдно жить за ее счет.

К обеду я устроился грузчиком в один из супермаркетов. График был очень удобный — четыре дня работы и четыре дня отдыха. С 7 утра до 11 вечера. Но часто людей не хватало, требовали выходить работать в выходные. Тогда у меня появилась привычка просыпаться очень рано. Не хотелось деградировать. Я до работы работал над фотографиями, обрабытывал снимки, что снимал в свои выходные.

На самой работе пытался придумывать различные истории. Так, постепенно сформировалась идея пьесы. Таская тяжести я обдумал идею, сюжеты, персонажей. Долго не давался женский персонаж. Мне нужна была стерва, ее образом стала Мата Хара.

После этого все мое свободное время делилось между фотографией и пьесой. Пришлось просыпаться еще раньше. В четыре утра, а порой в три я уже сидел за компьютером и работал.

Затем случилась война. Россия сначала захватила Крым. А затем попыталась развалить остальную Украину. Я больше не мог работать спокойно. Все так же просыпался рано утром. Но писанина не шла, фотографии не обрабатывались. Одну из фотосессий я обрабатывал целых три месяца. Клиентка очень обиделась. От других фотосессия я просто отказывался.

Я вчитывался в сводки с войны. Изучал, анализировал, прогнозировал. Вспомнил о своем изобретении. Писал письма о нем Президенту, в министерство обороны. Меня отфутболили в министерство здравохранения. Оттуда в Академию медицинских наук. Назначили консилиум, опонентом выступил институт имени Шалимова. Дали положительную рекомендацию. «Актуально, особенно в условиях войны». На этом все закончилось.

Осенью 2014-го были выборы в Верховную раду. Мне помогали с изобретением два кандидата в депутаты. Но после того, как они стали депутатами, помощь прекратилась.

Я поставил себе срок —попытаться мозгами помочь Родине в войне до Нового года. Себя обманывать последнее дело. В конце декабря 2014-го года я отправил очередное письмо по изобретению. А 3-го января 2015-го пошел записываться добровольцем.

Мои 46 лет не очень понравились начальнику штаба. Он спихнул меня на психолога батальона с нескрываемым намерением найти во мне психологическую непригодность. К счастью, она была красивой женщиной. Она не была против фотосессии. Тесты мои она даже не смотрела — снимками была очень довольна.

Тогда начштаба потребовал собеседования у комбата. Хотя другие кандидаты обходились без этого. Комбату понравилась моя фраза, что все бойцы «кусочек истории». Я еще самоуверенно добавил, что мир на этих солдат будет смотреть моими глазами.

После этих слов вопрос решился. На первую свою ротацию я ехал в гражданке, без оружия. Но с фотоаппаратом. В середине пути ТУДА, мне позвонили с кадров, что приказ на меня подписан. Я приехал в Волноваху полноправным бойцом. Только не в форме и без оружия.

Уже по возвращению прошел двухнедельные курсы. Затем только получил форму.

В следующую ротацию я уже ехал на войну с фотоаппаратом и автоматом. Снимки иногда публиковал в газетах, журналах. Заодно пришлось писать к ним тексты.

Но чаще всего публиковал снимки с войны в Фейсбуке. Но и там меня просили давать пояснения. В один момент я заметил для себя, как фотографа обидное — мои пояснения были более популярны, чем фотографии. Однажды появился текст без фотографии. Затем еще один.

На войне часто думаешь о Боге. Моя, задуманная еще до войны, пьеса «О Боге и колбасе» была в том числе и о Боге. На войне я дописал ее. Попутно появились рассказы. Я удивился, когда однажды подсчитал их — несколько десятков.

Кроме мыслей о Боге, на войне тянет размышлять. В результате таких размышлений родился «невоенный» роман «Завтра снова сегодня». Затем еще один «невоенный».

На ротации теперь я езжу не только с автоматом и фотоаппаратом, но и с нетбуком. Пишу не только по возвращению домой, но и при любой возможности на войне. На которой я уже два года. Сколько она еще продлиться — неизвестно. Я на ней, «маленьким кусочком истории.»

 

Виталий Запека, февраль 2017.

 

Для думаючих