430 МЕТРОВ

Дебальцевский плацдарм, с. Ольховатка, 9 ноября 2014 года

       Реальная история, собранная по крупицам из рассказов бойцов батальона «Полтава». О мужественных людях, защищающих нашу Украину в самых тяжелых условиях. Сколько еще таких и подобных случаев остаются неизвестными…

 На тот момент я еще не служил в батальоне, не участвовал в этих событиях, хотя рассказ написан от моего имени как непосредственного участника. Не приписываю себе лишнего. Все описанное реально происходило во время обстрела нашей позиции, длившегося 56 минут. Об этих минутах книгу надо написать. Но, наверное, не с моим талантом.

 ****************

Бежать в бронике тяжело. Бежать в бронике с оружием и двойным – тройным боекомплектом еще тяжелее. А если добавить к вышеперечисленному, что у нас на плечах доски с раненым Серёгой? И что из нас нет ни одного, не офигевшего от обстрела. А Тагил и Спикер откровенно контуженные. Только Спикер вроде чуть меньше — нету крови из ушей. Хоть и бежит, как робот, но осмысленные движения проявляются: еще только-только отбежали от своей позиции, как он, увидев чей-то улетевший от разрыва автомат, подхватил его и закинул себе за спину.

Бежал Спикер рядом с Тагилом, на подмене. Если Тагила несло в сторону, подправлял его. Впрочем, кажется, я переоценил легкость его контузии: увидев две валяющиеся «мухи», Спикер подобрал и их. Значит, серьёзно контуженный, хоть и нету крови из ушей. И так нам тяжело (не бег, а трусца какая-то, да и та метров через пятьдесят незаметно перешла на просто торопливый шаг), а он такую тяжесть подобрал!

И это очень плохо, что перестали бежать. Позиция продолжала обстреливаться. Чем быстрее мы окажемся от нее подальше, тем лучше нам всем, и особенно раненому Серёге. Обстреливают своеобразно — «градина», несколько мин. Затем снова «градина». Не залпами, а одиночными. Корректировщик у них — «крассава!» — ложат точно… Наша позиция — в хлам. Блиндаж «Новороссия» для пленных не сильно маскировался. От него — ничего, только яма заваленная и бревна по сторонам. Жаль, там сейчас сепаров и русских не было — предыдущих отдали «куда надо», а на очередную зачистку окрестностей должны были вот-вот выехать. Так бы — свои своих. И всем меньше мороки. Не сложилось. Вооружились, упаковались и тут началось.

«Градину» не слышно, только уже когда совсем рядом, когда почти над тобой, слышен звук раздвигаемого воздуха. Кто-то крикнул, предупреждая. Все хлынули по щелям, по ямам, укрытиям. Первой «градиной» снесло угол нашей хаты, вторая попала в веранду. Хуже попадания трудно придумать — почти весь наш боекомплект там. «Мухи», ящики с гранатами, цинки с патронами. Все сдетонировало к черту.

С первым попаданием мне повезло — влетело с другой стороны дома, прикрыло от осколков. Только взрывная волна помогла «ускориться»: я не прыгал в окоп, меня в него внесло. Той же взрывной волной в окоп вбросило Спикера. Едва успел дернуть его на себя, к блиндажу, как на это же место бросило Тагила. Шмякнуло им, словно тряпкой об стену окопа, бросило о другую стену, и только тогда он упал на дно и затих. Лежит, не шевелясь, кровь из ушей стекает. Ошалело смотрю на него и бледнею. Захотелось перекреститься. Рука дернулась, но даже в щепотку пальцами не сложилась — я все еще держал Спикера за ремень броника. Спикер дернулся к Вовке, моя рука, вцепившаяся в него, — за ним, следом за своей рукой —  и я. Ко всем бедам Тагила, мы упали на него. Несколько синяков, которые, он получил от нас, были сущей мелочью по сравнению с тем, как его побило до нас. Куча мала, барахтаемся на Вовке, пытаемся разобраться в своих конечностях.

От наших детонирующих боеприпасов — грохот! Всем грохотам грохот! К нам в окоп — жар, дым жирным черным маслом — потрогать можно. В одно мгновенье всё вокруг покрылось копотью. Тагил по статуре — могучий Котыгорошко. Раскидал нас и подорвался бежать из окопа. Вцепились в него со Спикером, тащим вниз. Радуюсь, что живой он, и матерюсь за его здоровье крепкое: еще немного и нас из окопа вытащит. Одолели. Втащили в блиндаж.

Дышать совершенно нечем. Дым только гуще, грохот все больше. Жар волнами в окоп и по нему, как по трубе, к нам, в блиндаж. Медленно «уплываю». Происходящее кажется мутным, грохот, как сквозь вату. Жарищу больше всего чувствую. Хочется пить.

Наш БК, уже кажется, сдетонировал всем, чем мог. Пули из цинков уже не очередями, а редкими выстрелами. Грохот только от вражин. «Градина» — несколько мин — «градина».

Из блиндажа сквозь стелющуюся копоть вижу вползающего чёрта. Черный чёрт, как и полагается. Но только в бронике, каске и с автоматом в руке. Понимаю, что сошел с ума. Тихонько оседаю. А чёрт этот, пригнувшись прямо ко мне, за руку меня тянет из блиндажа. Отрываю у него свою руку, шарахаюсь. Не хочу в Ад. Чёрт бьёт меня по лицу ладонью. Зараза такая. Кричит мне что-то. Фокусирую зрение. Вижу, что не чёрт это вовсе, а Саша наш. Закопченный весь. Не пойму, что кричит. Но так обрадовался, что Сашка — не чёрт. Не передать словами. Поволок он меня за собой. Я не сопротивлялся — с Сашкой и в Ад можно.

Выползли из окопа. Послушно ползу за ним. Вижу, что не одни мы с Сашей ползём. Повыползали все из блиндажа. Даже Тагил контуженный. Зачем и куда ползём? Кто-нибудь знает? Похоже, только Сашка. Ползем за ним, дым — над нами. Комья земли от взрывов — по нам. Сашке, похоже, пофиг. Ползёт и ползёт. Уже за угол заполз. Мы — за ним. Вжимаюсь в землю и ползком-ползком. Какая горячая земля. И такая черная. За углом дома взгляд уперся в пятна крови на земле, на битых кирпичах. На кирпичах, когда-то белых, особенно хорошо видно, хотя они, как и мы, подкопчены сажей. От пятнышка этого красного — струйка вдоль дома. Уже не за Сашкой ползу, ползу за этой ниточкой красных капелек.

Сашка остановился. Головой стучусь в подошву его берц. Где моя каска? Сашка! Зачем ты нас вытащил из блиндажа? Зачем мы сюда ползли? Откуда кровь? От очередного взрыва в нас со стены полетели камни. Как больно. Зато в голове от боли прояснилось. Грохот вокруг уже не как через вату. Потер рукой, где больней всего ударило, на руку глянул — крови нету. Просто камнем.

Сашка вдруг вскинулся на ноги — и к окну. Окно досками забито. Отрывает. До сих пор не пойму, что он делает, и зачем сюда ползли. Подняться во весь рост — сумасшествие. И мы за этим сумасшедшим выползли из укрытия? Чем больше проясняется в голове, тем отчетливей осознание сделанной ошибки. Уже не смотрю на Сашку психического, кручу головой — куда уползти?

Взгляд натыкается на Серёгу. Лежит Серёга у дальнего края стены. Нога перебита, вся в красном и, похоже, сломана. Броник в ошметках, просто рвань, а не броник. Голова в крови. Глазница пустая, из нее нитка и глаз на этой нитке. Вторым глазом на меня смотрит. Смотрит и молчит. Одним глазом смотрит, второй висит. Получается, по его кровищи я полз. Возле угла дома его ранило и он отполз куда подальше вдоль стены, с оторванным глазом и поломанной ногой.

В жизни не видел раненых. Я вообще не военный. Мне на картинки по оказанию помощи раненым неприятно было смотреть. А тут нога сломанная прямо перед лицом, штанина в мелких дырочках и вся красная. Броник этот, посечённый на нём, и Серёга одним глазом на меня смотрит. Смотрит и молчит. Скажи мне хоть что-то, Серёга! Не молчи. Скажи, что снится мне это все. Так страшно только во сне бывает. А он только молча смотрит. Мне от его взгляда и от молчания еще страшней и страшней. И глазница пустая с ниточкой и шариком глаза…

Сашка оторвал доску. Удачно оторвал. Стукнула доска меня по голове, без этого удара взгляд от глаза Серёги не отвел бы. Вскочил. Разрывы есть — нету. Пофиг. Отрываю еще доску вместе с Сашкой. Вдвоём легче. Оторвали. Оглянулся кругом. Товарищи наши смотрят на нас, как на сумасшедших. Они Серёгу еще не видели. Счастливчики. Вижу лопату сломанную, чуть дальше — балку с нашей взорванной веранды. Кидаюсь, как к самому нужному на свете. В тот момент нужней нам ничего не было.  Кладу у тела Серёги. Взгляд отвожу, стараюсь не смотреть. Смотрю на Сашку. Саша кивает, кричит. Грохот с той стороны дома. Не слышу. Оторванные доски бросаем на мои палки. Носилки. У нас теперь есть носилки. Сашка — молодец. От нашего дома до шахты — метров четыреста. По шахте не стреляют.  Берегут для себя. Поэтому там — медицина, док. Там спасение пацану. Серёгу только туда. На носилках.

Инстинкт работает, как никогда в жизни. Падаем. Хлопья земли, камни от стены. Снова больно. Вижу, как Дядю Ваню крутит вокруг себя вдоль стены. Волчком игрушечным. Только игрушка эта — наш боец. И с каждым оборотом его об стену, об стену. Если бы не каска, не видать Дяде Ване своей головы. Его закрутило волчком, а нас приподняло, подбросило. Ногу Серёге еще больше подломило. Впервые услыхал, как он застонал. Снова слышу, оказывается. Козак, Хомяк и Лева — к Дяде Ване. Живой. Одним контуженым больше.

Сашка орёт, Серёга стонет. Приподнимаюсь сначала на карачках. Кружится голова. Тошнит. Так и застыл. Смотрю, как возятся с Дядей Ваней. Затем все бегут в нашу сторону. Меня — рывком на ноги. Подхватили под руку, потащили. Кто это? Хомяк. Дурацкий позывной. Спасибо, Хомяк.

Несколько шагов, а как тяжело идти. Добрались до Серёги. Гуртом обхватили, подняли. Ногу его многострадальную — в шестеро рук. Я рядом с лицом. Не могу смотреть. Отворачиваюсь. Кладём на наши носилки. Хочу схватиться за палку, но меня толкают мордой в землю — неподалёку взрыв. Комья земли — уже привычны и рикошетом камень по мне — традиция. Вою от боли. Вспоминаю Серёгу и становится стыдно. Сцепил зубы, боль — в себя. Рукой потрогал, где ушибло, — не липкое.

Подорвались. Снова не дотянулся до носилок. Перехватили, подняли Серёгу и побежали в сторону шахты. Смотрю, Дядю Ваню шатает. Бегом похромал к нему, под руку его и ходу за пацанами.

В чемпионате на самый медленный бег мы с Дядей Ваней — чемпионы. Хлопцы с носилками от нас всего метрах в пяти, а догнать не можем. Плохо, что они разного роста. Босый — верзила огроменный, палка от носилок  на плече. А Тагил напротив него, с правой стороны, как Котыгорошек, — плотненький, широченный в плечах, — но нести носилки приходится на приподнятых руках. Зря его впереди поставили — в контузии куда направили, туда и тащит носилки, ни яму обойти, ни обломки. Сашка сзади него — не такой плотный, но ростом с Вовку Тагила. Тоже на вытянутых носилки тащит.

Метров тридцать — сорок одолели, а уже все выдохлись. «К счастью», сзади мина засвистела. Хлопцы положили Серегу аккуратненько и сами плашмя. Мы с Дядей Ваней, наконец, догнали своих и рядом шмякнулись. Дым от дома уже почти не дотягивает, дышать есть чем. Земля, как и положено в ноябре, холодная. Не такая горячая, как у окопа нашего. Лежать бы и лежать. Смотрю на своих закопченных друзей — все лежали бы. Дядя Ваня вроде в себя приходит, Тагил — в прочной контузии, как только держится, да еще раненого тащит? Похоже, ничего не слышит. Из ушей кровь уже не течет, застыла. Взгляд пустой, в одну точку. Спикер — тоже под контузией. Тут своё еле тащишь — броник, автомат, магазины и еще по всем карманам патроны пачками и россыпью, гранаты, — а он автомат подобрал, взрывной волной отброшеный, и две «мухи», что не взорвались, а унеслись от развороченой веранды. В нормальном состоянии человек такие тяжести на себя добровольно не взвалит.

Поднялись. Ухватился за носилки, где Тагил был. Спереди лучше. Спереди Серёгу не видно, глазницу его пустую и глаз этот вытекший на нитке. Не видно, как он на тебя смотрит пустой глазницей и оставшимся глазом. Помчались. С носилками один плюс — не так шатает. Главное — ноги передвигать и смотреть куда ставишь. Только пот со лба глаза заливает. Плохо видно куда бегу. К тому же пот — не просто пот, а с закопченной сажей моей морды в глаза. Щиплет. Ничего не вижу, даже шахту, куда нам надо. Ухватили за рукав, направляют. Спасибо, друг, не вижу кто. Руки уже не держат, тошнит. Еще шаг и буду падать. Не смогу больше. Еще шаг.

Серёга над ухом стонет:

— Поправьте мне ногу…

Сзади движение. Бедный Серёга. А я тут дистрофика включаю. Руки, почти соскользнувшие с палки-поперечины, вцепились крепче. Ногами шевелить быстрее, быстрее. Шаг, еще шаг. Направляйте только куда надо меня, хлопцы. Не вижу ничего — глаза залиты потом с копотью.

Остановились. Как могли, бережно опустили Серёгу. Показалось или Серёга шутил только что? Показалось, видимо. Повалились на землю. Мокрый весь, хоть броник выкручивай. Потащил на себя ворот футболки. Вытерся внутренней частью. Хоть белый свет увидел. Я в такой же гари и черный, как хлопцы?

Глянул в сторону шахты. Не видать. Может, если подняться, но где лежу, не видать. Под поясницей что-то муляет. Пощупал рукой — патроны россыпью в кармане. Незаметно рукой их вытащил и под себя спрятал в траву. Мне сейчас хоть на несколько грамм, но чтоб легче. Глянул осторожно на своих — никто не видит? Не видят. Только Спикер лежит рядом с двумя автоматами и двумя «мухами». Немым укором моей совести. У нас БК подорвался. Только то, что на нас, то и наше. А я патроны — в траву. Тихонько собрал их и назад, в карман. Проверил травку, вроде все. Мерзкий поступок. Согласен. Перед собой стыдно. Надеюсь, никто не увидел и никто не узнает.

Чуть приподнялся оглянуться на дом наш. На то, что от него осталось. Мы что, на месте бежали? Почему он так недалеко? Сколько еще до шахты? Обессиленно падаю всей спиной на землю. Не буду оглядываться больше. До терновника. А там и шахта рядом. Там помощь Серёге.

Поправили Серёге ногу и снова бежать. Кажется, мы начали приходить в себя. Бег стал походить на бег, по крайней мере, прогуливающегося пешехода мы бы обогнали. Наверное. Может, просто свежая четверка покрепче моей будет? Тагила назад поставили. Бегу рядом, за рукав его придерживаю. За ногой Серёги смотрю. Главное — на лицо не смотреть. Очень больно смотреть. Не смотрю. Смотрю на затылок Лёвы. На шею скатилась крупная капля пота. Такая красивая, такая большая капля влаги. Вода. Слизал бы. Еще одна капля, еще крупнее, еще красивей. Споткнулся, чуть не упал. Больше не смотрю на затылок Левин. Отвел взгляд.

Серёга шутит. Интересно: он знает, что у него с глазом? Все молчат, отводят взгляд. Только тяжело дышат. Еще дважды менялись. Сил нет носилки тащить. До кустов терновника совсем чуть-чуть. Оттуда до шахты рукой подать. Да и не видно нас будет корректировщику за кустами.

Упали еще раз. Сил нет даже меняться. Дышим тяжко. От тел пар идет. Пить хочется. Мокрые, даже броник в поту, а губы сухие. Воды бы. И особенно Серёге воды. Нету.

Смотрю на облачко — вот бы оно в грозовую тучу и в ливень. Лежать на траве, рот открыть и пить этот дождь, пить, пить. Нет дождя. И не предвидится.

Неожиданно почти над нами в небе хлопнуло. Облако, которое в моих мечтах должно было стать ливневой тучей, померкло. Зато праздничным фейерверком палахнул комок огня, и от него во все стороны брызнули красные с желтым огоньки. Разлетелись в небе и новогодними серпантинами закружили к земле. Цвет красиво меняется от красного к жёлтому, дымок, закрученный от желтого к белому. Залюбоваться можно — так красиво. Любуюсь. В честь чего праздник? За что нам такая честь, удивляюсь.

— Фосфор, мать вашу! Бежим! — Дядя Ваня за весь наш путь впервые голос подал. Я переживал, что Дядя Ваня онемел, а он так лихо нас матом. Что он говорил о фосфоре? Что за фосфор? Не понимаю. Гляньте, какой красивый салют над нами. Как хорошо лежать и любоваться им.

Маты Дядь Вани приводят нас в движение.  Наш маленький отряд оторвался от земли, взметнулся. Цепляюсь за палки носилок у головы Серёги. Делаю первый шаг и до меня доходит смысл сказаного. Осознаю ужас летящего красивыми серпантинками на наши головы. Пытаюсь со страху посмотреть вверх над собой, но не с носилками такое любопытство. Дядя Ваня забежал вперед, махнул рукой призывно и с криками: «За мной!» побежал. Голову задрал вверх и ну зайцем петлять. Мы — за ним. Петляем. Вроде и сил не было, а сейчас бежим так, что налегке нас не догонишь. Хоть разного роста, с носилками, а так ладненько мчимся.

Сначала стало меньше кислорода, едкий запах летел к нам быстрей огоньков. Дышать нечем, а я еще пытаюсь дуть драгоценным воздухом себе на щеки в надежде сбить с глаз капельки пота. Сейчас нельзя терять Дядю Ваню из вида. Дядя Ваня — наше все, наше спасение. Вслед за исчезнувшим кислородом и противным химическим запахом стало жарче. В наши, разгоряченные от нечеловеческих нагрузок, тела толчками пыхает жаром. Петляем. Петляем.

Увидел, как рядом пролетел серпантин, огонёк у его основания — желто-красненький, и с противным шипением стал въедаться в землю. На долю секунды отвлекся. Дернули за руку. Наши следом за Дядей Ваней сделали резкий разворот. Там, куда только что бежали, — снова серпантин и снова шипенье о землю. Больше не отвлекаюсь. Серпантинов все больше и больше. Вгрызаются в землю, только дымок закрученный из земли вьётся. Дышать. Дышать нечем. Открываю рот и вместо кислорода — едкое в лёгкие. Не протянем долго. Трясу головой, слетает пот с ресниц. Не потерять Дядю Ваню! Петлять, петлять! Адреналин и испуг заменяют кислород. Передвигаю ноги, руками цепляюсь в носилки и взглядом — в силуэт Дяди Вани. Деталей уже не вижу, в мозгу мутнеет. Только яркие серпантинки то тут, то там и пятно фигуры Дяди Вани, зайцем петляющего.

Выбежали. Огоньков в небе уже не осталось, все, не найдя жертв, злобно вгрызлись в землю. На десятки метров над местом, где только что бежали, —дымка желто-белого цвета, и светляками из пробуравленных ямок светится фосфор. Мы добежали до первого же места, где нашелся кислород, и упали. Смотрим на это зрелище и цепенеем. Жуткие дырочки в земле страшнее всего, что видел каждый из нас прежде. Почему-то казалось, что такая смерть стократно хуже, чем от пули или осколка.

— Мы везунчики. — Фраза Дяди Вани в возникшей тиши показалась дикой. Вижу, как все от неожиданности отвернулись от страшного зрелища и непонимающе смотрят на него. Даже Серёга повернул голову и смотрит на Дядю Ваню одним глазом.

— Везунчики мы, — повторил Дядя Ваня, — слишком высоко взорвалось. Кассетки разлетелись далеко друг от друга, и мы могли бегать между ними.  А если бы ниже взорвалось, летело бы на нас гуще…

Согласно киваем. Да. Мы везунчики. Именно то слово. Просто невероятно везёт нам.

Любому пути бывает конец. Донесли Серёгу. Онемевшие руки, гудящие ноги, из потресканых губ — кровь. Валяемся обессиленно под стенкой, любуемся, как доки возятся с Серёгой. Спасут. Девочка в мультикаме среди нас бегает. Фонариком больно в глаза светит. Наблюдаю отрешенно. Когда посветила мне, воспринял безразлично. Так хорошо мне лежать здесь, у стенки, смотреть как с Серёгой возятся. Доки такие хорошие, слова добрые говорят. И Серёге, и нам немножко. Приятно слушать. Млею. Девочка эта от нас убежала. Что-то говорит Тагилу. Тот открывает рот. Белые ручки ее на фоне закопченной физии Тагила еще белее. Кладет ему под язык таблетку. Даёт такие же Козаку и Хомяку. Напротив меня присел. Улыбается. «Антишок, — говорит, — под язычок, зайка». Я зайка. Я теперь знаю, кто я. Радуюсь. Зайка послушно открывает рот и рассасывает таблетку. «Воды, — говорю, — зайка хочет». Смотрит на мои губы, улыбается, кивает. Рядом со мной Лёва. Он тоже «зайка». Мы все «зайчики». Закрываю глаза, мне хорошо. Что-то мокрое к губам. «Попей, миленький», — в мультикаме которая мне улыбается и пытается влить воды из фляги. Вода. Пил бы и пил бы. Совсем хорошо. Вместе с выдохом: «Я не миленький — я зайка». Смеётся. Еще дала попить. Побежала к другим. Хорошо. Как хорошо. Патроны в заднем кармане немного муляют. Но разве эти патроны могут помешать моему «хорошо»? Не могут. Молодец, что не выбросил. Я не «молодец», поправляю себя, я зайка. Мы целый отряд геройских зайцев.

Серёгу погрузили в бусик непонятного цвета, кажется, «Форд». Задние стекла выбиты. Не успел увидеть, что с другими стеклами, переживаю, чтоб не сильно дуло Серёге в глазницу. Это последнее, что помню. Уплыл…

 

******************

Плелись назад долго. Место, где на нас падал фосфор, обошли широкой дугой. Тащили себя, свои автоматы, броники и боекомплекты. Но уже без носилок с Серёгой. «Мухи» и автомат, что подобрал Спикер, несем по очереди. Молодец Спикер, возможно, это теперь наши единственные «мухи». Мало.

Возвращение не было радостным. Издали увидели наших, столпившихся кругом у одного места. Непокрытые головы, кепки-каски в руках. Сердце ёкает. Подходили медленно, но не от того, что безумно устали. Страшно было подходить. Уже знали, чувствовали, почему наши стоят застывшие, почему без головных уборов. Заставляю свои ноги ковылять в их сторону. Медленней, чем ближе, тем медленней… Всё равно дошли. Увидели нас, расступились. Глаза, глаза у всех — в сторону или вниз. Ни с кем взглядом не встретился.

Лежит наш Матвей, до войны этой, звавшийся Сашей Матийчуком. Лежит и на каких-то жилках-венках рука по лопатку оторванная рядом. И тело, тело аккурат под бронепластиной пополам разрезано. Хребет белесый с красненьким торчит из живота.

Не могу. Не могу больше. Отошел в сторону, присел и застыл. Не могу, не могу, не могу. Меня не трогали. Обстрела больше не было, поэтому к позиции смогла подъехать машина. Кто-то, сильнее духом, чем я, погрузил в неё Матвея. Провожаю взглядом машину и почему-то замечаю — тоже не все стёкла…

Пересчитались. Не хватает нас. Нету еще одного. Нету Кузи. Уже вечереет, фонарик включать — преступление. Но нам пофиг, мы мечемся с фонарями открыто, не скрываемся. Ищем Кузю. В надежде на лучшее вижу, как раскапывают заваленный блиндаж. Ищем, ищем. Нигде Кузи нету. Вспоминаем: с нами Серёгу не нес. Командир переспрашивает еще и еще. Здесь где-то Кузя. Нашел сломанную лопату. Рванул копать, но тут сбоку — крик!

Не просто крик! Отбросил обломок лопаты вместе с надеждой. С таким криком лопата «для спасать» уже не нужна. Побрёл в сторону крика.

У хаты нашей — стопка белых кирпичей силикатных. Еще два часа назад белых. Сейчас черных, прокопченных. Стопка брёвен вдоль них, аккуратных, тоже черных теперь. И фигурка обугленная на бревнах, такая же черная. Сто раз мимо пробегали в своих поисках и не смогли отличить брёвен от Кузи. Кроме того, который крикнул.

Одна кассета с фосфором краем своим зацепила. Долетел один из огоньков до Кузи, спалило хлопца — Виталика Кузьменко, не знаю по отчеству.

Еще раз вызвали машину.

Нельзя тяжёлое только на других.  Помогал грузить Кузю. Лист брони Кузин под моей рукой в порошок, в прах рассыпался.

Уехала машина, без света, без габаритов, но со стеклами. Странная машина — все стекла целы. Проводили взглядом. Ни слова. Никто ни слова. Нет слов на всё подразделение. Нет БК, нет глаза у Серёги, нет Матвея и Кузи. Остатки позиции, остатки нас и мало чего оставшееся в наших душах. Отошел чуть в сторону, упал на колени и заплакал. Первый раз в жизни. И последний. По сей день мой больше не плачу.

 

Виталий Запека.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *